Ад · Круг VIII — Злые Щели
Песнь 25
О чём песнь
Пока Ванни Фуччи страшно богохульствует, на него кидаются змеи: одна стягивает ему шею, другая скручивает руки. Он бежит, преследуемый кентавром Какусом, на спине которого распростерт дракон огнедыщущий. Между, тем перед Дантом восстают три другия тени: Авьедо, Буозо и Пуччио Шианкато. Тень первого сливается с шестиногим драконом, внутри которого обитает душа Чианфы, и оба превращаются в одно страшное чудовище. Вторая тень узнается червою змеею, в коей поселен дух грешника Кавальканте: тогда перед глазами Данта совершается дивно-страшное событие -- человек превращается в змею, змея в человека. Третья тень, Шианкато, только одна остается непревращенною.
При сих словах, поднявши обе руки,
Шиши просунул меж перстов злодей
2. Шиш -- fico -- жест самый обидный в Италии. Sozomenes, в своей Истории Пистойи, рассказывает, что однажды Пистойцы, в обиду флорентинцам, поставили при Карминьяно столбы с изображением руки, указывающей на Флоренцию и имевшей большой палец просунутый между указательным и средним, и прибавляет: Nam vulgus vocat eas ficas. Филалетес.
И проклинал весь ад и адски муки.
Но тут змея -- с тех пор люблю я змей!--
4. С этого времени Данте, вместо отвращения к змеям, почувствовал уважение, видя, как они наказали богохулителя.
Ему стянула будто петлей шею,
Как бы сказавши: продолжать не смей!
Другая, кинувшись на грудь злодею,
Так сжала руки, так впилась в него,
Что двинуть он не мог рукой своею.
Пистойя! о Пистойя! для чего
10-12. Мы выше видели (Ада XXIV, 143 и примеч.), что ожесточение партий достигло в Пистойи высшей степени; ст. 12 намекает по видимому на предков Пистойцев, ибо город с издавна много терпел от междоусобий; или, может быть, на тот остаток рассеянного войска Катилины, который, по разбитии возмутителей, поселился в Писториуме (лат. Pistjojas) и состоял из самой безнравственной сволочи. Каннегиссер.
Не обратишься в пепел, коль пороком
Ты превзошла и предка своего?
Я не встречал во всем аду глубоком
Нигде стол дерзких пред Творцом теней;
Не так был горд у Фив сраженный роком!
15. Капаней (Ада XIV, 63 и прим.).
Он в ужасе помчался без речей.
И видел я: Кентаврь рассвирепелый
Бежал, крича: "Где дерзкий? где злодей?"
Не думаю, чтоб столько змеи шипело
В Маремме, сколько он в хребте носил
20. Маремма (Ада XIII,).
До плечь, где наше начиналось тело.
На раменах его, вцепившись в тыл,
Лежал дракон с разверстыми крылами
И полымем встречавшихся палил.
24. Тати вечно бегут как содомиты и трусы (Ада XV, 37 и III, 82 и д.), а потому каждый останавливающийся наказуется Какусом как сопротивник воле Божией. Теперь он гонится за Ванни Фуччи.
И вождь сказал: "Вот Какус перед вами!
25-27. Какус, сын Вулканов, живший в пещере под Авентинским холмом около Рима и занимавшийся разбоем, похитил четыре пары волов у Геркулеса, когда этот, отняв стада у Гериона (Ада XVII, 1 и пр.), прогонял их по Италии. Для того, чтобы скрыть свое похищение, Какус прибегнул к хитрости: втащил волов в свою пещеру за хвост с той целию, чтобы направление следов похищенных животных обмануло Геркулеса; но быки ревом своим открыли Геркулесу похитителя, который за то и погиб под его булавою. Данте придал этому разбойнику вид Кентавра, вероятно не поняв выражения Виргилиева; semihomo; огнедышащого же дракона он вероятно поместил на плеча Какуса потому, что Виргилий придает ему способность извергать из себя пламя и дым (atros vomens ore ignos): извергая из себя черный дым, он затемнял свою пещеру. -- Какус, символ татьбы, а вместе с тем и символ казни татей, подобно Церберу, Минотавру и др., за эту хитрую кражу, отделен от прочих Кентавров, помещенных в первом отделе седьмого круга (Ада XII, 56).
Под камнями у Авентинских гор
Как часто кровь он проливал реками!
К своим он братьям не причтен в собор,
За тем что там, в соседстве, свел из вида
Большое стадо как искусный вор.
За то издох под булавой Алкида,
Который, верь мне, сто ударов дал,
32-33. Прекрасная картина гнева: Геркулес, символ силы, так разгневан хитростию, что в ярости еще наносит удары, хотя похититель погиб уже от первых ударов. Копиш.
Хоть десятью отмстилася обида."
Он говорил; меж тем Кентавр бежал,
Тогда предстали нам три тени новы;
Но их ни я ни вождь не замечал,
Пока они не закричали: "Кто вы?"
И потому, рассказ прервавши свои,
Внимать словам их были мы готовы.
Я их не знал; однакожь, как порой
случается, случилось в эту пору,
Что одного из них назвал другой,
Сказав: "Чианфа, где ты скрылся в нору?"
43-50. Чианфа Донати (по др. Абати), из партии Черных, превращен уже в шестиногого дракона (см. ниже ст. 50.). Спрашивающий о нем -- флорентинец Аньелло или . Анджелло Брунелески. Вероятно, они делились кражею при жизни: по этой причине они теперь сливают свою последнюю принадлежность -- наружный образ -- в одно целое, в такое чудовище, что не один из них не знает, что кому принадлежит. Оба были флорентинцы, из партии Гвельфов (Черных); более о них ничего неизвестно. Копиш.
А потому я перст прижал к губам,
Чтоб вождь прислушался к их разговору.
Читатель! если ты моим словам
Не вдруг поверишь, не дивлюсь: очами
Все видел я, но им не верю сам!
Гляжу на них с поднятыми бровями:
Вдруг бросился на одного из трех,
И сросся с ним дракон с шестью ногами.
Живот облапив средней парой ног,
Передния он на руки накинул
И, в щеки впившись, на него падет;
Потом по бедрам задния раздвинул
О, между ног огромный хвост продев,
По чреслам сзади вверх его закинул.
Так плотно плющ не вьется вкруг дерев,
Как вкруг души ужасный гад обвился
И наконец, вполне рассвирепев,
Как с воском воск, с ней членами слепился,
И их цвета в один смешались цвет;
Тогда их вид внезапно изменился.
Так пред огнем ложится темный след
64-64. По словам Пиер Крешенцио, современника Дантова, в средние века нередко употребляли для светилен в лампадах и свечах волокна папируса (papyrus), особенного тростника, из которого древние приготовляли бумагу. Даниелло полагает, что Данте употребил здесь галлицисм, сказав papiro (papier) вместо carta; но это едва ли справедливо, потому что во времена Данта еще не приготовлялась ваша бумага из тряпья.
В папирусе, где черного нет цвета,
Но между тем и белого ужь нет.
На них глядят другие два клеврета,
Клича: "Аньель! как изменился ты!
Ты не один теперь, ни два предмета!"
Две головы уже в одну слиты;
Два призрака в один преобразились;
В одном лице исчезли двух черты.
Из четырех две лапы появились;
Живот и грудь и бедра и глава
В неслыханные члены превратились.
Ужь вид их был не тог, что был сперва:
И вот явился страшный образ взору,
И образ тот был ни один, ни два.--
Как в знойный ден, в каникульную пору,
79-81. К числу многочисленных сравнений, верно схваченных Дантом с природы, принадлежит без сомнения и кто уподобление. Красивое животное, о котором здесь говорится и коего быстрые, как молния, движения в жаркие летние месяцы вероятно памятны каждому, бывавшему летом в Италия, есть обыкновенная ящерица, Lacerta agilis L. Она живет под камнями у стен и заборов и, согретая солнцем, с поразительною быстротою кидается за жучками и др. насекомыми, которыми питается. Едва ли можно изобразить короче и живописнее движения этого животного, чем в этих стихах. Фидалетес.
Нам прерывает ящерица путь,
Как молния с забора мчась к забору:
Так бросился к двум грешникам на грудь
Змей огненный, с хвостом чернее перца,
Столь яростный, что страшно и взглянуть.
84-85. Т. е. в том месте, где зародыш в утробе матери получаеть кровь через пуповину.
И там, где мы кровь матернего сердца
Впервые пьем, пронзил он одного
И, протянувшись, пал к ногам лжеверца.
Пронзенный зрит злодея своего
И, недвижим, безмолствуя, зевает,
Как если б зноб, иль сон томил его.
Он на змею, та на него взирает;
Он раною, она дымится ртом,
И черный дым, сшибаясь, их скрывает.
Молчи теперь и ты, Лукан, о том,
94-96. Лукан в своей Фарсалии (IX, 763--804) повествует, что во время похода Катона младшого (Ада XIV, 15 и прим.) один солдат из его войска, по имени Сабел, был уязвлен змеею, по прозванию sepa, и тут же от внутреннего жара рассыпался пеплом. В подлиннике упоминается и о другом солдате, Нассидие, который, по словам того же поэта, был ужален в то же время змеею prester, и распух до того, что на нем лопнули железные латы.
Как был сожжен Сабел змеей-медузой,
И выслушав, что видел я потом.
Молчи, Назон, о Кадме с Аретузой:
97-99. О превращении Кадма в дракона см. Ovid. Metamph. VI, 563--602; о превращении Аретузы в ручей V, 572.
Пусть он в змею, она в живой поток
Превращены твоей волшебной музой;
Но изменить ты никогда б не мог
Так двух существ, чтоб оба превратились
Одно в другое с головы до ног!--
Змея и дух так видом обменились,
Что хвост у ней рассекся, раздвоясь;
А у него стопы соединились.
И голени, между собой слиясь,
Срослися так, что вскоре не имела
Ужь и следов слиянных членов связь.
Двурогий хвост стал тою частью тела,
Что скрылась там, и кожа у змеи
Смягчалася, а у него твердела.
Я зрел, как руки прятались в свои
Плеча, на сколько ж руки уменьшились,
На столько лапы у нея росли.
Строки 115–117 изъяты цензурой издания
Пока их дым в цвет новый облекал,
Пока дракон власами покрывался,
А раненый их с головы ронял,--
Один восстал, другой же пресмыкался,
Друг с друга страшных не сводя очей,
От коих в каждом образ изменился.
К вискам надвинул лик восставший змей;
А из того, что здесь излишним стало,
Явились уши сзади челюстей;
И что назад с лица не убежало,
Слилося в нос и, ряд покрыв зубов,.
Раздулось в губы, сколько надлежало.
У падшого вытягивался клёв;
Ужь след ушей в его главе сокрылся,
Как прячутся рога у слизняков.
Язык, сперва столь дерзкий, раздвоился;
А у змеи двойное лезвее
Слилось в язык и -- дым остановился.
Душа, прияв иное бытие,
Как гад шипящий, уползла в долину;
А тот с проклятьем плюнул на нее.
И, новую к ней обративши спину,
Сказал: "Пусть там, где ползал я сперва,
Ползет Буозо в адскую пучину." --
141. Буозо (Буоссо) де' Донати (по Петру Данте, дельи Аббати).
Так превращался рой седьмого рва
Из вида в вид, и мне да извинится,
Что ясностью не блещут здесь слова.
Хоть было тут чему очам дивиться,
Хотя мой ум от страха изнемог:
Все ж не могли три тени так укрыться,
Чтоб распознать я Пуччюио не мог:
Из трех теней, подвластных чудной силе,
149. Эти три тени суть Авьелло Брунелески, Буозо Донати и Пуччио Шианкато де' Галигаи; дракон в шестью ногами -- Чианфа Донати или Абати (ст. 47--50}, черная змея -- Франческо или Гвельфо Гверчио Кавальканте: этот последний, принявший теперь вид человека и передавший свою змеиную натуру Буозо Донати, был умерщвлен жителями местечка Гавилле, в Вадь д' Арно ди Сопра; родственники убитого страшно отмстили за него жителям этого города, почему и сказано, что он был оплакав Гавилле. Вообще о всех этих пяти флорентинцах мы имеем мало сведений; известно только, что двое из них: Чианфа Донати и Брунелески были Черные, а Буозо Абати и Кавальканте -- Белые.
Лишь он один свой образ уберег;
Другой оплакан был тобой, Гавилле!