Ад · Круг VII — насильники
Песнь 13
О чём песнь
Поэты вступают во второй отдел седьмого круга, где наказуются насилователи самих себя и своих имевиии -- самоубийцы, превращенные в деревья, и расточители, нагия тени, вечно преследуемые адскими псами. Деревья самоубийц образуют густой непроходимый лес, в котором на ветвях вьют гнезда отвратительные Гарпии. Данте слышит человеческие вопли, но никого не видит. По приказанию Виргилия, он ломает ветвь с одного дерева и с ужасом видит истекающую из него кровь и слышит стоны. В дереве заключена душа Пиетро делле Винье, секретаря Фридерика II. По просьбе Виргилия, он повествует о причине, побудившей его к самоубийству, просит защитить на земле честь свою от наветов зависти и дает сведение о состоянии душ в этом круге. Едва Винье кончил, как две нагия тени с ужасом пробегают мимо поэтов, гонимые черными псицами. Впереди бегущая тень Сиенца Лано призывает смерть; другая же, тень Падуанца Иакопо ди Сант' Андреа, в изнеможении укрывается за кустом; псы набегают, рвут ее на части и разорванные члены растаскивают по лесу. При этом они разрывают и куст, который, обливаясь кровью, стонет и, на вопрос Виргилия, дает сведение о себе и родном своем городе -- Флоренции.
Еще Кентавр не перешел пучины,
Как в дикий бор вступили мы одни,
2-6. Непроходимый дикий лес, здесь изображенный, с скорченными деревьями, не приносящими ничего, кроме ядовитого терна, уже вообще представляет картину того болезненного состояния, того дикого ожесточения, в котором теряется душа, наклонная к самоубийству. Копиш.
Где ни единой не было тропины.
В нем, скорчившись, растут кривые пни;
В нем все темно, без зелени, без цвета;
В нем яда полн бесплодный терн в тени.
В такую глушь, в такую дичь, как эта,
Не мчится вепрь с возделанных полей
В стране между Чечины и Корнета.
9. Чечина, река, впадающая в море на Ю. от Ливорно; Корнето, город в Папских Владениях. Страна между Чечиною и Корнето известна под именем Мареммы,-- поморие, отличающееся нездоровым воздухом, обилием водящихся здесь кабанов и змей.
Вьют Гарпии там гнезда из ветвей,
10-15. Наклонность к самоубийству возникает вследствие слишком мрачного, как бы извращенного представления будущого. Эти представления олицетворены здесь в образе Гарпий, смутивших Энея и его спутников страшным предзнаменованием в то время, когда они пристали к Строфидам, островам на Ионическом море, и изгнавших их оттуда осквернением пищи. (Aen. III, 254--277).
Прогнавшия с Строфад Энея криком,
Пророческим предвестником скорбей.
На крыльях длинных, с человечьим ликом,
С когтьми на лапах, с чревом птиц, они
На страшных пнях кричат в смятенье диком.,
"Пока мы здесь," сказал учитель мне:
"Узнай, мой сын, ты во второй долине,.
17. Т. е. во втором отделе седьмого круга, где наказуются самоубийцы и расточители своих имений (Ада XI, ст. 40).
И будешь ты дотоле в сей стране,
Пока к ужасной не придешь пустыне;
19. Ада XIV, 4.
Смотри жь теперь: ты здесь увидишь то,
Что подтвердить слова мои отныне."
21. Намек на Энеид. LI, 22 и д., где Эней повествует, как он, прибыв, по разрушении Трои, во Фракию, услышал голос Полидора, одного из Приамидов, превращенного в дерево, с которого Эней сломил ветви для увенчания жертвенника. К этому же рассказу относятся и дальнейшия слона Виргилия, ст. 46--49.
Со всех сторон я слышал вой; но кто
Стонал и выл, не зрел я, и в смятенье
Я стал, от страха обращен в ничто.
Вождь, думаю, мог думать, что в сомненье
25. В подлин.: Ио credo, ch'ei credette, ch'io credesse -- scherzo, которое старался удержать в переводе.
Подумал я: не скрылся ли в кусты
От нас народ, рыдавший в отдаленье;
И потому сказал он: "Если ты
Одну хоть ветку сломишь в роще темной,
То вмиг рассеются твои мечты."
Вблизи от нас терновник рос огромный:
Я ветвь сломил с него; но он с тоской:
"За что ломаешь?" простонал мне томно,
И, потемнев от крови пролитой,
Вскричал опять: "Что множишь мне мученья?
Иль жалости не знаешь никакой?
Когда-то люди, ныне мы растенья;
Но будь мы души змей самих, и к ним
Иметь ты должен больше сожаленья."
Как с одного конца горит, другим
И пенится и стонет прут зеленый
И по ветру, треща, бросает дым:
Так здесь из ветви, издававшей стоны,
Струилась кровь и, бросив ветвь, я стал,
Как человек внезапно устрашенный.
"Злосчастный дух!" мудрец мой отвечал:
"Когда б сперва поверил он преданью,
Которое в стихах я рассказал,--
Он до тебя не прикоснулся б дланью.
Я сам скорблю, что ваш чудесный плен
Подвиг меня к такому испытанью.
Скажи жь, кто ты; а он тебе в замен
Возобновит величье славы шаткой,
Пришедши в мир из мрака адских стен." --
И терн: "Так сильно манишь речью сладкой,
Что я молчать не в силах, и на миг --
О выслушай! -- прильну к беседе краткой.
57. В подлин.: а ragionar m' inveschi. Invescarti (от лат. viscum, клей, употребляемый для ловли птиц) собственно значит прилипать к ветвям, намазанным птичьим клеем, se prendre au glu (Vocab. Dantesco par L. G. Blanc). Душа грешника, сознавая невинность свою в приписываемом ей преступлении, увлеченная надеждою, что память об ней опять с честию восстановится между людьми, охотно вступаеть в разговор, так сказать липнет к беседе, как птица, привлеченная приманкой, липнет к ветвям, намазанным клеем. Штрекфусс.
Я тот, кому от сердца Фридерик
58. Этот говорящий -- Пиетро делле Винье, секретарь и любимец императора Фридерика II. Он родился в Капуе от бедных родителей, учился в Болоньи и, обладая красноречием, знанием юриспруденции и поэтическим талантом, скоро поступил в секретари к императору, которому много помогал в издании законов. От него остались один из первых и лучших сонетов и собрание писем. Вскоре он впал в немилость, был заключен в темницу и, по словам некоторых, ослеплен по повелению императора. В отчаянии он умертвил себя, бросившись из окна темницы в то время, когда император проходил мимо, или, как другие уверяют, раздробив себе голову о стену в церкви St. Andrea в Пизе. Причина немилости к нему императора неизвестна: одни говорят, что он открыл замыслы своего государя врагу его папе Иннокентию IV, другие, что он, по соглашению с тем же папою, хотел отравить его. Винье был очень богат, а потому не мудрено, что имел много завистников. Данте оправдывает его в приписанном ему преступлении, которое впрочем никогда не было доказано. Филалетес.
Вручил ключи, чтоб отпирал по воле
59. Под именем ключей (в подли.: ambo le chiavi) комментаторы разумеют способность возбуждать по произволу любовь и ненависть в одном и том же сердце.
59-61. Бенвенуто да Имола, в доказательство, как велико было доверие Фридерика к Винье, приводить следующее: в дворце в Неаполе находилась на стене картина, на которой император был представлен сидящим на троне; подле него на ступенях трона стоит Пьетро делле Винье; внизу народ умоляет государя о правосудии следующими словами: Caesar amor legum Friederice piissime Begum Gausarum telas nostrarum solve querelas; на что Фридерик отвечает: Pro vestra lite Censorem juris adite, Hic nam jura dabit vel per me danda rogabit: Vinea cognomen Petrus est sibi nomen.
И запирал я дум его тайник,
Для всех других уж недоступный боле;
Теряя сон и силы для трудов,
Я исполнял свой долг в завидной доле.
Развратница, что с кесарских дворцов
64. Зависть.
Бесстыдных глаз во век не отвращала,--
Смерть общая и язва всех веков --
Против меня сердца воспламеняла
67-72. Эта украшенная речь, наполненная антитезами и другими риторическими фигурами, где имя Кесаря и Августа поставлено вместо императора, вполне соответствует характеру ловкого, классически (по тогдашнему) образованного придворного. Филалетес.
И, Августу то пламя передав,
Свет радости в мрак скорби обращала.
Тогда мой дух, в отчаяние впав,
Мечтал, что смерть спасет от поношенья,
И, правый, стал перед собой неправ.
Клянусь корнями юного растенья:
73. К. корнями юного р., потому что Винье умер незадолго до рождения Данта и, следственно, недавно находится в аду.
Всегда хранил я верности обет
Монарху, столь достойному почтенья.
75. Винье, высоко ценящий Фридерика за его действительные заслуги, не знает, что он как еретик казнится в шестом кругу ада, потому что тени грешников не могут знать настоящого (Ада X, 100--108). Ломбарди.
Когда ж из вас один придет на свет,
Пусть честь мою спасет от поруганья
И отразит завистников навет." --
Тут он замолк, и, полный состраданья,
Сказал мне вождь: "Минут теперь не трать
И спрашивай, коль есть в тебе желанья."
Но я ему: "Сам вопроси опять
О том, что знать полезным мне считаешь:
Душа скорбит; нет сил мне вопрошать!"
-- "О бедный узник! если ты желаешь,
Чтоб просьб твоих не презрел человек,--
Благоволи нам объяснить, коль знаешь,
Как в эти пни" учитель мой изрек:
Вселились души? о скажи: в сем теле
Останутся ль они в плену на век?" --
Тогда вздохнул колючий терн тяжеле,
И вздох потом сложился так в слова:
"Короток будет мой ответ отселе.
Как скоро дух все узы естества,
94-108. В этих стихах обстоятельнее изображена казнь (внутреннее состояние души) самоубийц. "Когда душа, предавшись мрачным думам, утратит разум и, в отчаянии, насильственно отторгнется от тела: тогда в сознании своей недостойности носить человеческий образ, она как бы нисходит на нисшую ступень в лестнице жизни; нарушая закон, коему инстинктивно повинуются все животные, закон самосохранения, она превращается в безобразно-скорченный, бесплодный терновник, на ветвях которого смутные представления будущого, подвигшия ее на преступление, гнездятся вечно в образе отвратительных Гарпий. Ей уже нет от них более защиты, и только бесполезными жалобами она проявляет свою жизненность. Если и возвратится ей когда нибудь тело, то лишь за тем только, чтобы оно, повиснув на её ветвях, вечно напоминало ей о её преступлении. Обитать в теле она и сама считает себя недостойною." Копиш.
Свирепый, сам расторгнет: суд Миноса
Уж шлет его в жерло седьмого рва.
И дух, упав в дремучий лес с утеса,
97-98. Намек на то, что самоубийцы все заслуживают одного наказания, что между ними нет различия в виновности, как между другими насилователями, ибо у всех была одна цель -- прекращение собственной жизни. Каннегиссер.
Ложится там, куда повергнет рок,
Где и пускает стебль как колос проса.
И стебль растет, искривлен и высок,
И Гарпии, кормясь его листами,
Творят тоску и для тоски исток.
102. В подлин.: Fanno dolore, ed al doior finestra, т. е. причиняют боль, ибо эти листья составляют как бы плоть и члены грешников, и, нанося раны, дают заключенному духу путь выражать стонами и вздохами свою боль. Вентури.
Подобно всем, пойдем мы за телами,
Но в них не внидем: правый суд небес
Нам не отдаст, что отдаля мы сами.
Мы повлечем их за собою в лес:
У каждого из нас в бору угрюмом
Повиснет тело на ветвях древес."
Вниманья полн, весь предан грустным думам,
109. В числе насилователей против самих себя казнятся и те, кои делали насилие своему имению (Ада XI, 43--44), безумные моты, особенно азартные игроки; их не должно смешивать с теми, которые расточили свое имение в удовольствиях (Ада VII).-- "Как эти последние провели всю жизнь свою в бессмысленных стремлениях, так первых преследовали необузданные страсти, олицетворенные в аду в образе псиц (древние называли Гарпий псицами Зевса); в отчаянии призывают они смерть, но смерть не является: душа не умирает; с ужасом, ища спасения от вечно-преследующих забот и страстей, кидаются они на первого, им на пути встретившагося; но, вредя чрез то другим, тем скорее становятся жертвою своих собственных внутренних и внешних гонителей." Штрекфусс.
Еще я ждал от терна новых слов,
Как вдруг я был испуган страшным шумом.
Так человек, пред кем из-за дерев
Несется вепрь и в след за ним борзые,
Внимает треску сучьев, лаю псов.
И вот, на лево, бледные, нагие,
Несутся двое с скоростью такой,
Что вкруг ломают сучья пней кривые.
Передний выл: "О смерть, за мной! за мной!"
Меж тем другой, не столько быстроногий:
"О Лан," вопил: "с потехи боевой,
120. Лано, Сиенец, один из членов знаменитого клуба гастрономов в Сиене, о котором упоминает Данте (Ада XXIX, 130), промотав все свое огромное имущество самым беспутным образом, отправился с войском Сиенцев в Аредзо на помощь флорентинцам. В сражении при Ниеве дель Топпо, где Сиенцы были разбиты, он, опасаясь угрожающей бедности и потому тяготясь жизнию, бросился в ряды неприятелей, где и погиб, несмотря на то, что мог бы спастись бегством. По этому другая тень упрекает его в том, что при Топпо он не был так скор, как теперь. В сражении он искал смерть и нашел, здесь он ищет ее и не находит.
При Топпо, так тебя не мчали ноги!"
121. Сражении при Топпо. В 1288 Гвельфы городов Тосканы сделали вторжение во владение гибеллинского г. Аредзо и, по обычаю, в день Иоанна Крестителя, праздновали турнир под стенами города. Но на возвратном пути Сиенцы, слишком рано отделившиеся от Флорентинцев, около местечка Ниеве или Пиеве дель Топпо, в Валь ди Киане, наткнулись на засаду Аретинцев и были разбиты на голову. Сражение это Данте называет боевою потехою (giostra). Giov. Villani. L. VII. c. 120.
И, прибежав к кусту во весь опор,
Запыхавшись, к нему припал в тревоге.
За ними вдруг наполнили весь бор
Станицы псиц голодных, черной масти,
Как стаи гончих, спущенных со свор.
Укрывшийся не избежал их пасти:
Псы, растерзав его в куски, в куски,
128. В куски в куски (в подлин.: а brano а brano). "Данте весьма часто употребляет оборот удвоения слова, который и теперь есть одна из характеристических черт живого языка Италии. Оборот сей употребляется для усиления выражения, иногда для показания последовательности. Он есть самый живой оборот и напоминает совершенно свежие обороты Илиады, взятые также из уст народа. Он находится и в вашем народном языке." Шевырев.
Размыкали трепещущия части.
Тут вождь подвел меня за кисть руки
К тому кусту, который, кровью рдея,
Вотще стонал от боли и тоски
И говорил: "О Якоп Сант' Андреа!
133. Иакопо, падуанский дворянин, из фамилии Сант' Андреа, знаменитый мот своего времени. Как пример его безумной расточительности, рассказывают, что однажды, гуляя по р. Бренте, он забавлялся тем, что под звук музыки бросал множество золотых монет в реку; в другой раз он зажег свою виллу для того, чтоб показать гостям своим великолепное зрелище пожара. Бенвенуто да Имола.
За чем ты скрылся за кустом моим?
За что терплю я за грехи злодея?"
Тогда мой вождь, остановясь пред ним,
Спросил: "Кто ты, струящий кровь с слезами
Из стольких ран, злой горестью крушим?"
А он: "О души, вам-же небесами
Дано увидеть страшный стыд того,
Чьи ветви так растерзаны пред вами,
Сберите их вкруг терна моего!
Я в граде жил, сменившем так коварно
143-150. Здесь разумеется Флоренция.
Старинного патрона своего.
За то он губит град неблагодарный
Своим искусством, и когда бы снят
Был истукан его с моста чрез Арно,
То граждане, средь пепла и громад,
Оставленных Аттилой при разгроме,
Вотще б трудились, воздвигая град.
Повесился там в собственном я доме!"
151. Неизвестно, кто этот говорящий самоубийца. Одни называют его Рукко де' Модзи, другие Лотто дельи Альи. Последний был флорнетинец, который, промотав свое богатство, для получения денег произнес неправильный приговор судебный и потом в отчаянии повесился в собственном доме.